Книгу детских воспоминаний написал лучший кинематографический Шерлок Холмс, то бишь замечательный российский артист Василий Ливанов. С мэтромпоговорил обозреватель «РГ» Валерий Выжутович. И не только о вчера, но и о сегодня. — Для прозы non-fiction ваши воспоминания «Путь из детства» слишком беллетризованы, в них чувствуется тщательная литературная отделка. — Я в этом не виноват, я по-другому писать не умею. В конце концов я считаю себя профессиональным литератором, много лет назад даже вступил в Союз писателей. Мне давали в него рекомендацию Валентин Петрович Катаев и Борис Николаевич Полевой, потому что я публиковался в журнале «Юность», где они оба в разное время были главными редакторами. Меня всячески оттаскивали от актерства — При поступлении в Щукинское вам зачлось, что вы сын народного артиста СССР? — Ни малейшим образом. Более того, отец не хотел, чтобы я стал актером. Меня всячески оттаскивали от актерства. Боялись фамильной инерции: дед актер, отец актер... Ну, поступлю я на актерский, а потом мне не хватит способностей и хорошим артистом я не стану. Кого тогда буду винить? Всех, кроме самого себя. Сознание профессиональной несостоятельности делает человека несчастным. Отец, естественно, не хотел для меня такой судьбы. Поэтому я сдал экзамены в Институт имени Сурикова. И вдруг понял, что без актерства не проживу. И я пошел в Щукинское училище. Хотел поступить на постановочный факультет и выучиться на театрального художника. Но оказалось, что на этот факультет приема нет, а есть вакансия на актерском. Я пришел, меня педагоги прослушали. После этого я счастливый явился домой и объявил, что поступаю. Отец сказал: «Стой здесь, никуда не уходи». Подошел к телефону и позвонил своему другу Рубену Симонову: «Васька пришел и сказал, что он поступает в ваше училище. Рубен, я тебя прошу, прослушай его, и если в нем нет явных способностей, гони в шею». В назначенный день мне позвонила секретарша Рубена Николаевича и сказала, что меня ждут в Вахтанговском театре. Я явился. Прослушивание происходило в кабинете Рубена Николаевича. Сидел он сам, а также Андрей Львович Абрикосов, Галина Алексеевна Пашкова, еще двое-трое знаменитостей — я был в полуобмороке и не запомнил всех. Полтора часа меня гоняли по русской поэзии. Благо, я очень люблю поэзию и знаю ее. Я начал с Пушкина, потом был Блок, потом Маяковский, потом Пастернак... Часа полтора продолжалось это испытание. Наконец, Рубен Николаевич сказал: «Спасибо, до свидания». Когда я, весь выжатый, вернулся домой, отец сказал: «Звонил Рубен, сказал, что ты на верном пути». Я не принадлежал к «золотой молодежи» — С кем вы в детстве дружили? — Это были ребята с нашего двора, а еще мои товарищи по школе: Гена Гладков, Митя Урнов. Они и сейчас большие мои друзья. Оба знамениты: первый — как композитор, второй — как писатель, литературовед. — Вы принадлежали к «золотой молодежи»? — А что это такое? — Ну, по тем временам это папина «Победа», ресторан «Метрополь», заграничные шмотки... — На папиной «Победе» я ездил уже человеком, имеющим определенное общественное и профессиональное положение. Мне к тому времени исполнилось тридцать лет. — Кончаловский входил в ваш ближний круг? — Андрон — друг детства. В конце войны наши мамы договорились и собрали во дворе детей, устроили из нас такую группу. Мы перемещались из квартиры в квартиру, неделю играли у одних, неделю у других. Это продолжалось около года. — Это Андрон вас позже познакомил с Геннадием Шпаликовым? — Он. Я знал, что есть такой Шпаликов, который пишет замечательные стихи: «Тихо лаяли собаки в затухающую даль./Я пришел к вам в черном фраке/элегантный, как рояль». Однажды я пришел на «Мосфильм» и увидел, что около будки, где выдавали пропуска, стоит парень в джинсах, черной кожаной куртке. Он привлек мое внимание. Затем я услышал, как он назвал свою фамилию, когда получал пропуск. Далее он пошел по своим делам на «Мосфильме», а я — по своим. А ближе к вечеру мне позвонил Андрон и говорит: «Приходи ко мне, у меня соберется очень интересная компания». Я пришел, позвонил в дверь и мне открыл Шпаликов. Вот так мы и познакомились. Создатель типажей и разрушитель образов — Вы стали известным актером после фильма «Слепой музыкант», где снялись вместе с вашим отцом Борисом Николаевичем Ливановым. А «Коллеги», где вы сыграли Сашу Зеленина, героя аксеновской повести, которой в ту пору зачитывалась вся страна, произвели фурор. После «Коллег» вы стали знамениты. Это потому, что вы создали типаж, какого прежде не было в советском кино? — Мне потом стали предлагать роли всяких очкариков. Я отказывался. Кино ведь вообще эксплуатирует типажи. После «Звезды пленительного счастья», где я сыграл императора Николая Первого, мне посыпались предложения играть царей. После Шерлока Холмса — играть англичан. А после сыгранного мной в «Синей тетради» Дзержинского позвонили из ЦК, сообщили, что сейчас запущены три фильма, где есть Дзержинский, и попросили меня сняться во всех трех. Сказали, что тогда я сразу получу народного артиста СССР. Я сказал, что Дзержинский — это не амплуа. И отказался. Чем навлек на себя массу неприятностей. Мне, например, зарубили звание заслуженного артиста. — А чем вам был интересен Дзержинский в «Синей тетради»? — Тем, что у Казакевича, по повести которого делалась эта картина, Дзержинский не «железный Феликс» в кавалерийской шинели до пят, а франт в соломенной шляпе. То есть совершенно другой Дзержинский, чем тот, к которому мы привыкли. — Ваш Дон Кихот — тоже вызывающе «не такой», упертый «большевик», который хочет навязать свой образ жизни и свое понимание мира всему человечеству. — Так оно и есть. Помните, «призрак бродит по Европе, призрак коммунизма»? Так вот, первый призрак коммунизма бродил по Европе в «Дон Кихоте» Сервантеса. Я не один год размышлял над этим романом. Думал: в чем секрет его долгожительства? А потом где-то прочитал, что «благородного рыцаря» и «мудреца из народа» придумали французские просветители, безбожники. Им нужны были такие персонажи. Хотя у Сервантеса сказано — «хитроумный Дон Кихот Ламанчский». Хитроумный — это уже не благородный. И потом, почему рыцарь? Он ведь не рыцарь, а просто начитался рыцарских романов. Начитался и решил, что он рыцарь. А еще решил, что он знает, как принести счастье человечеству. Это такое насильственное вмешательство в естественное течение жизни. В Дон Кихоте чудовищная гордыня. А Санчо Панса? Он ослиный пастух, а никакой не мудрец из народа. Сообразительный, практичный мужичонка, который таскается с Дон Кихотом в ослепительной надежде, что его, ослиного пастуха, сделают губернатором. И такая трактовка обоих образов абсолютно соответствует тому, что написал Сервантес. Я назвал свой фильм «Дон Кихот возвращается», потому что Дон Кихот время от времени, вот уже четыреста лет, возвращается в каждого из нас. Чудовищное поветрие — искалечить классику — Вы в театры сейчас ходите? — Очень редко. — До МХТ от вашего дома две минуты ходу. Это если по Тверской, а если — двором, то минута. — Не пойду. Неинтересно. МХАТ, или МХТ, как он снова теперь называется, превратился в коммерческий театр. Мне нечего там смотреть. Раньше театр был властителем дум, а сегодня... Чудовищное поветрие — искалечить классику, утвердить себя тем, чтоб как можно сильнее исказить автора. Когда много лет назад Ваня Бортник звал меня на «Мастера и Маргариту» в любимовский театр, я сказал: «Не пойду. Ну, неинтересно мне смотреть на Гелу с восемью сиськами». Он говорит: «Не с восемью, а с четырьмя». Благодаря потоку информации мир страшно уменьшился — Что удивляет, а может, и удручает вас в нынешней жизни? — Знаете, Морис Метерлинк, знаменитый драматург, в начале войны эмигрировал в Америку, и, когда он сошел с пароходного трапа, на него набросилась толпа журналистов: «Скажите, что вас больше всего удивляет в современном мире?». Он сказал: «Больше всего меня удивляет то, что меня ничего не удивляет». Я могу ответить так же. Благодаря потоку информации мир страшно уменьшился. Все друг о друге много знают, а чего не знают — придумывают.